Электронная книга морфий

Содержание «Морфия» М. Булгакова

Повесть М. Булгакова Морфий — ни что иное, как мир, показанный нам через восприятие врача.

Главные герои повести — Бомгард, врач, от лица которого ведется повествование, и еще один враг, коллега, Сергей Поляков.

Действие происходит в 1917 году, время смуты, революции, надежд и потерь. Повесть начинается с рассказа доктора Бомгарда, неожиданно переведенного с глухого участка без электричества в маленький городок с более оснащенной больницей.

Радости Бомгарда нет предела: я больше не нес на себе роковой ответственности за все, что не случилось, за грыжи, воспаления, неправильные положения при родах. Однако ему снится его прежний участок, стоны больных, и он задумывается о том, кто же сейчас на его месте, в злополучном, захолустном участке?!

Однажды во время дежурства сиделка приносит Бомгарду письмо. Судя по штемпелю, письмо оказывается из прежнего участка Бомгарда. Автор письма – коллега и бывший сокурсник Бомгарда — Поляков, просит срочно приехать Я тяжело и нехорошо заболел. Помочь мне некому, да и я не хочу не у кого искать помощи, кроме Вас.

Бомгард решает ехать, даже отпрашивается у главного врача, ложась спать, мучается сомнениями, чем же болен Петров: рак? Сифилис? Всю ночь Бомгард не спит, а на утро… привозят тело застрелившегося доктора Полякова. В предсмертной записке, которую находят, Поляков пишет, что не будет дожидаться Бомгарда, он раздумал лечиться.

В письме – записке он предостерегает прочих: Будьте осторожны с белыми, растворимыми в воде кристаллами. Рядом с письмом находят общую тетрадь, которая оказывается дневником. Бомгард читает дневник Полякова, о чем М. Булгаков повествует далее.

Из дневника Полякова читатель узнает, что Поляков поехал в глухой участок оттого, что ему опротивели все люди, а больше других – его жена Амнерис, оперная певица, бросившая его после года совместной жизни. Люди, окружающие доктора Полякова и в участке, тоже, абсолютно не вызывают его симпатий, он постоянно хмур и молчалив.

Более других ему нравится фельдшерица Анна Кирилловна, он ее называет очень милой. Как-то ночью у него случается невыносимый приступ желудочной боли, хотя он здоров он зеленеет и Анна Кирилловна впрыскивает Кириллу морфий. Боль проходит, а доктор мысленно называет благодетель того, кто первый извлек из маковых головок морфий.

На следующий день боль повторяется, и Поляков решается вновь впрыснуть себе остаток морфия. Потом, как только его начинает мучить досада по поводу поступка его жены, он вновь обращается к морфию. Вскоре Анна Константиновна становится тайной женой Полякова. Поляков начинает привыкать к морфию, а Анну успокаивает тем, что говорит, будто у него очень сильная воля.

Но Анна отказывается разводить доктору морфий – он же сам этого делать не умеет; она прячет от него ключи от кладовой, где хранятся наркотические вещества, но Поляков выманивает ключи. Доза морфия увеличивается с каждым днем. Количество инъекций тоже. Причем сам Поляков убежден, что способен бросить это в любую минуту.

Вес его падает, он становится бледным, а в периоды между дозами Поляков невыносимо зол, ненавидит всех и все. Стоит только принять морфий, как наступает блаженство и покой. Поляков боится одного: узнают остальные врачи по трясущимся рукам и расширенным зрачкам. Но это неизбежно происходит.

Его отправляют в лечебницу, из которой он сбегает, предварительно украв из незапертого шкафа несколько склянок с морфием, возвращается в участок, продолжает колоть морфий. К этому времени доктора начинают посещать галлюцинации: слышатся голоса, мерещатся тени, а однажды он видит летающую старушку в желтой юбке.

В тоже время он все больше осознает, как врач, что излечиться не в силах. Предпоследняя запись в дневнике гласит: Люди! Кто-нибудь поможет мне? А в последней записи Поляков сам себе признается: Позорно было бы хоть минуту длить свою жизнь.

В пятой и заключительной части повести Морфий М.Е.Булгаков пишет, что записки доктора были опубликованы Бомгардом через десять лет после его смерти, но свое значение и силу сохранили.

Очень краткое содержание для читательского дневника

Зимой 1918 года доктор Бомгард получил от своего приятеля, доктора Полякова, письмо, в котором тот сообщал, что болен, и просил Бомгарда приехать. Бомгард собрался ехать, но ночью в больницу привезли застрелившегося Полякова. Перед смертью самоубийца сказал, что тетрадь оставляет Бомгарду.

Тетрадь представляла собой своеобразную историю болезни, написанную в форме дневника. Оказалось, что Поляков был в зависимости от морфия. Сначала вколола раствор морфия ему фельдшерица, чтобы избавить от сильной боли в желудке. Потом он сам начал делать с ним уколы, так как хотел забыть свою семейную драму (от него ушла жена).

Через некоторое время Поляков понял, что он не сможет преодолеть болезнь, от которой начиналась нравственная деградация его личности, и застрелился.

Через 10 лет его записи опубликовал Бомгард, посчитав их полезными для людей.

Заболевания

Дневник морфиниста или дурная привычка Михаила Булгакова

Первая минута: ощущение прикосновения к шее. Это прикосновение становится теплым и расширяется.

Во вторую минуту внезапно проходит холодная волна под ложечкой, а вслед за этим начинается необыкновенное прояснение мыслей и взрыв работоспособности. Абсолютно все неприятные ощущения прекращаются.

Это высшая точка проявления духовной силы человека. И если бы я не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что нормально человек может работать только после укола морфия…

В достоверности описанных ощущений можно не сомневаться: истории болезней морфинистов — вымышленного Полякова и реального Булгакова — практически совпадают. За исключением финала. Булгакову фантастическим образом удалось победить свою зависимость от морфия. А Полякову — нет.

Несчастный случай

В конце XIX — начале XX века ассортимент лекарств в аптеках был удивительно разнообразен.

Открыто без рецепта здесь продавались: камфорная настойка опия, с помощью которой лечили бессонницу и понос; героин в порошке как средство для лечения бронхита, астмы, туберкулеза и депрессий; лауданум — успокаивающее снадобье с высоким процентом опиатов.

Его часто давали маленьким детям, чтобы во время отсутствия взрослых они сидели дома тихо, а лучше — спали. Ну и, конечно, белые кристаллы морфия — прекрасного снотворного и обезболивающего.

Но тогда, в 1916-м, 25-летний врач Михаил Булгаков прибыл по распределению в глухое село Никольское под Вязьмой без каких-либо серьезных предубеждений насчет рецептурного средства morphini.

Впервые уколоть себе морфий Булгакова вынудил случай. Первая жена Михаила Афанасьевича, Татьяна Лаппа, вспоминала: «Как-то, когда мы жили в Никольском, привезли мальчика, больного дифтеритом. Михаил осмотрел его и решил отсосать трубкой дифтерийные пленки из горла. Ему показалось, что при этом заразная культура попала и ему.

Тогда он приказал ввести себе противодифтерийную сыворотку. Начался у него страшный зуд, лицо распухло, тело покрылось сыпью, он почувствовал ужасные боли в ногах. Михаил, конечно, не мог этого выносить, попросил ввести ему морфий. После укола стало легче, он заснул, а позже, боясь возвращения зуда, потребовал повторить инъекцию. Вот так это началось…»

Как возникает привычка

Всемирной организацией здравоохранения давно описан сценарий привыкания к морфию. Даже в небольшой терапевтической дозе — 0.02—0.

06 г в сутки — морфин погружает новичка в «состояние рая»: оживают фантазии, заостряется восприятие, выполнение нетрудной физической и умственной работы сопровождается иллюзией легкости. По своему желанию наркоманы могут «заказывать» и «менять» содержание своих грез.

Впрочем, со временем «контроль» над видениями утраивается, и приступы эйфории уже чередуются с переживанием страшных галлюцинаций.

Так же стремительно развивается физическая привязка — морфий молниеносно встраивается в обменные процессы организма. При этом с каждым последующим уколом для достижения «состояния рая» приходится вводить все большую дозу.

К очередному уколу морфиниста подстегивает не только жажда пережить неземные ощущения, но и ужас перед синдромом отмены. Несчастные рабы морфия, пройдя начальную эйфорическую стадию, впадают в необратимое состояние мучительного страха и физических страданий.

Малейшая отсрочка очередной инъекции грозит нестерпимыми болями в мышцах, суставах, внутренних органах, кровавым поносом, рвотой, нарушениями дыхания и сердечного ритма, фобиями и страшными видениями…

Обессиленная до предела, измотанная жертва morphini беспомощно присутствует при собственном физическом и психическом уничтожении. Конечно же, не все познавшие морфий 100% становятся его рабами.

Но если морфинизм укоренился, его можно устранить лишь ценой огромных усилий.

Глава 1

Давно уже отмечено умными людьми, что счастье – как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы, – как вспоминаешь о счастье, о, как вспоминаешь!

Что касается меня, то я, как выяснилось это теперь, был счастлив в 1917 году, зимой. Незабываемый, вьюжный, стремительный год!

Начавшаяся вьюга подхватила меня, как клочок изорванной газеты, и перенесла с глухого участка в уездный город. Велика штука, подумаешь, уездный город? Но если кто-нибудь подобно мне просидел в снегу зимой, в строгих и бедных лесах летом, полтора года, не отлучаясь ни на один день, если кто-нибудь разрывал бандероль на газете от прошлой недели с таким сердечным биением, точно счастливый любовник голубой конверт, ежели кто-нибудь ездил на роды за восемнадцать верст в санях, запряженных гуськом, тот, надо полагать, поймет меня.

Уютнейшая вещь керосиновая лампа, но я за электричество!

И вот я увидел их вновь наконец, обольстительные электрические лампочки! Главная улица городка, хорошо укатанная крестьянскими санями, улица, на которой, чаруя взор, висели – вывеска с сапогами, золотой крендель, красные флаги, изображение молодого человека со свиными и наглыми глазками и с абсолютно неестественной прической, означавшей, что за стеклянными дверями помещается местный Базиль, за тридцать копеек бравшийся вас брить во всякое время, за исключением дней праздничных, коими изобилует отечество мое.

До сих пор с дрожью вспоминаю салфетки Базиля, салфетки, заставлявшие неотступно представлять себе ту страницу в германском учебнике кожных болезней, на которой с убедительной ясностью изображен твердый шанкр на подбородке у какого-то гражданина.

Но и салфетки эти все же не омрачат моих воспоминаний!

На перекрестке стоял живой милиционер, в запыленной витрине смутно виднелись железные листы с тесными рядами пирожных с рыжим кремом, сено устилало площадь, и шли, и ехали, и разговаривали, в будке торговали вчерашними московскими газетами, содержащими в себе потрясающие известия, невдалеке призывно пересвистывались московские поезда. Словом, это была цивилизация, Вавилон, Невский проспект.

О больнице и говорить не приходится. В ней было хирургическое отделение, терапевтическое, заразное, акушерское. В больнице была операционная, в ней сиял автоклав, серебрились краны, столы раскрывали свои хитрые лапы, зубья, винты. В больнице был старший врач, три ординатора (кроме меня), фельдшера, акушерки, сиделки, аптека и лаборатория. Лаборатория, подумать только! С цейсовским микроскопом, прекрасным запасом красок.

Я вздрагивал и холодел, меня давили впечатления. Немало дней прошло, пока я не привык к тому, что одноэтажные корпуса больницы в декабрьские сумерки, словно по команде, загорались электрическим светом.

Он слепил меня. В ваннах бушевала и гремела вода, и деревянные измызганные термометры ныряли и плавали в них. В детском заразном отделении весь день вспыхивали стоны, слышался тонкий жалостливый плач, хриплое бульканье…

Сиделки бегали, носились…

Тяжкое бремя соскользнуло с моей души. Я больше не нес на себе роковой ответственности за все, что бы ни случилось на свете. Я не был виноват в ущемленной грыже и не вздрагивал, когда приезжали сани и привозили женщину с поперечным положением, меня не касались гнойные плевриты, требовавшие операции… Я почувствовал себя впервые человеком, объем ответственности которого ограничен какими-то рамками. Роды? Пожалуйста, вон – низенький корпус, вон – крайнее окно, завешенное белой марлей. Там врач-акушер, симпатичный и толстый, с рыженькими усиками и лысоватый. Это его дело. Сани, поворачивайте к окну с марлей! Осложненный перелом – главный врач-хирург. Воспаление легких? В терапевтическое отделение к Павлу Владимировичу.

О, величественная машина большой больницы на налаженном, точно смазанном ходу! Как новый винт по заранее взятой мерке, и я вошел в аппарат и принял детское отделение. И дифтерит и скарлатина поглотили меня, взяли мои дни. Но только дни. Я стал спать по ночам, потому что не слышалось более под моими окнами зловещего ночного стука, который мог поднять меня и увлечь в тьму на опасность и неизбежность. По вечерам я стал читать (про дифтерит и скарлатину, конечно, в первую голову и затем почему-то со странным интересом Фенимора Купера) и оценил вполне и лампу над столом, и седые угольки на подносе самовара, и стынущий чай, и сон, после бессонных полутора лет…

Так я был счастлив в 17-м году зимой, получив перевод в уездный город с глухого вьюжного участка.

Михаил Булгаков был наркоманом

«Спасибо морфию за то, что он сделал меня храбрым. Никакая стрельба мне не страшна. Да и что вообще может испугать человека, который думает только об одном — о чудных, божественных кристаллах». Звучит, как исповедь наркомана, который знает, о чем говорит. Хотя, вообще-то, нет.

Булгаков действительно был морфинистом. В 1917 году юный врач (все рассказы Булгакова из «Записок» основаны на реальных событиях) оперировал больного дифтерией младенца. Пытаясь спасти ребенка, Булгаков разрезал ему горло и через трубку отсасывал дифтеритные пленки. А потом, чтобы обезопаситься, ввел себе противодифтерийную вакцину. Это решение привело к страшным болям и некоторым другим побочным эффектам, и чтобы облегчить боль, будущий писатель принял дозу морфина. Позже употребление морфия стало регулярным. Сам Булгаков в зависимость не верил: дескать, врач не может стать зависимым благодаря своим знаниям — но страсть к наркотику едва не стала фатальной, если бы не жена: она втайне разбавляла дозы морфия, постепенно уменьшая количество вещества, которое употреблял писатель. Уже через год Булгаков от привычки избавился.

Кадр из фильма «Морфий». Courtesy photo

Но, возможно, в определенный момент жизни он к ней вернулся. Несколько лет назад ученые

обнаружили

следы морфия в рукописях «Мастера и Маргариты», над которыми писатель работал в 1936–1940 годах. Впрочем, доподлинно об употреблении наркотиков писателем в этот период времени неизвестно.

Зачем же придумывают байки о писателях? Очевидно, мифы появляются не сразу: должно пройти какое-то количество времени, иногда десятки лет, прежде чем фигура автора обрастет апокрифами. Таким образом, писатели становятся как бы фигурами фольклора: героями, с которыми происходили легендарные события. Кроме того, становясь фигурами культурных мифов, писатели как бы отделяются от своего «земного» образа — а этот зазор кажется нам противоестественным, требующим срочно его чем-нибудь наполнить. Немаловажным фактором становится и антропологический: с поколениями меняется и представление о нормах, и для постсекулярного общества XXI века строгие моральные принципы Толстого и Достоевского могу звучать укором, которому хочется сопротивляться — хотя бы на уровне разрушения легенд.

Как бы то ни было, а до сих пор не изобретено лучшего способа поговорить с писателями прошлого, чем чтение их книг. Благо авторы из нашей подборки оставили вполне достойные образцы.

История морфия

Морфий много веков использовался человечеством как анальгетик и снотворное. Свое название он получил в честь древнегреческого бога сновидений Морфея, младшего брата бога смерти. Как получить морфин, что это такое, знали уже в древнем мире, но в лаборатории его впервые выделили лишь в начале 19 века. Немецкий фармаколог Ф. Сертюнер дал веществу наименование и описал его свойства. Первый очищенный алкалоид получил распространение после изобретения иглы для инъекций и стал широко использоваться при операциях.

Многочисленные войны (американская гражданская, франко-прусская и прочие) распространили опасное вещество и стали причиной появления зависимости у солдат и офицеров. Из-за активного применения препарата для уменьшения болевых ощущений у раненых о морфии стали говорить как о причине «армейской болезни». Изучив ее, в конце 19 века врачи на международной конференции заявили, что появилось новое заболевание — наркомания. Мировое сообщество узнало, что морфин — наркотик, но в контролируемых дозах он еще долго применялся как препарат от бессонницы, болей, невралгий и как средство для лечения алкоголизма

Сегодня в медицине к веществу относятся с гораздо большей осторожностью

Об авторе

Михаил Булгаков родился в Киеве. В 1891 году окончил гимназию, после чего поступил на медицинский факультет. Выбор профессии объяснялся просто: оба брата матери – Николай и Михаил – были практикующими докторами. Один работал в Москве. Другой – в Варшаве. Зарабатывали оба неплохо. Михаилу Булгакову врачебная практика принесла лишь беды.

Несколько лет он проработал доктором в Смоленской губернии. Участь земского врача была тяжела, о чём свидетельствует многие ранние работы писателя, в том числе «Морфий» Булгакова. Краткое содержание рассказа представлено в данном материале.

В 1916 году молодой врач вернулся в Киев. Здесь начал частную практику. Однако вскоре записался добровольцем в офицерские дружины. Начало литературного творчества приходится на начало двадцатых годов. Остальные факты из биографии прозаика освещать не будем. Приступаем к знакомству с кратким содержанием «Морфия» Булгакова – классика русской литературы, произведения которого не принимала цензура, но очень любил Иосиф Сталин.

Как Булгаков бросил морфий?

Пробовал перейти на папиросы с опиумом и сократить дозу, но все тщетно. Существует несколько версий, как писатель на самом деде бросил морфий.

Согласно одной из них, помогла ему жена Татьяна, которая вводила в вену дистиллированную воду, якобы Булгаков это принял и стал отвыкать от наркотиков, но наркологи отвергают эту версию. Согласно другой версии, Татьяна просто уменьшала процент морфия и усилено добавляла дистиллированную воду, что вероятнее. И, конечно, сыграло свою роль творчество. Когда человек живет чем-то, когда есть цель, идеи, вдохновение, тогда все возможно. Даже невозможное.

Булгаков: человек и пароход

Все перечисленные мифы объединяет одно обстоятельство — так или иначе они имеют под собой хотя и зыбкое, но все же реальное основание. Одновре­менно с такими мифами существуют истории, появление которых совершенно не поддается никакому логическому объяснению. Точнее их было бы называть уже даже не мифами, а полноценными мистификациями.

Один из таких невероятно популярных сюжетов называется «Тайное завещание Мастера» (иногда «Неизвестное завещание Булгакова»). Якобы Булгаков заве­щал половину своих гонораров за роман «Мастера и Маргарита» (когда его напечатают) тому, кто первым после публикации романа придет на его могилу и возложит цветы. Журналист Владимир Невельский первым пришел на моги­лу Булгакова и повстречал одиноко стоящую у могилы женщину — вдову писа­теля Елену Сергеевну. Она настойчиво попросила у него адрес и телефон, а спу­стя несколько дней прислала большой денежный перевод. (Никто из поклонни­ков этой истории не задался вопросом, что делала на кладбище Елена Сергеев­на и сколько месяцев ей пришлось стоять неподалеку от могилы, ожидая пер­вого почитателя с цветами.) На полученные таким удивительным образом деньги Владимир Невельский купил катер и назвал его «Михаил Булгаков»  Не путать с теплоходом «Михаил Булгаков», и поныне курсирующим летом по Волге.. Катер, к удовольствию петербургских зевак, ежедневно доставлял журналиста из Лисьего Носа  Лисий Нос — поселок на берегу Финского залива. на работу — редакцию на набережной реки Фонтанки.

Как часто бывает в таких случаях, детали трогательного повествования варьи­руются: годом встречи с Еленой Сергеевной на кладбище называется то 1969-й, то 1968-й (роман печатался в журнале «Москва» в ноябре 1966-го и январе 1967-го); вдова писателя то звонит в Ленинград по телефону, чтобы рассказать Невельскому о завещании, то присылает письмо; часто в истории фигурируют три белые хризантемы и даже букетик мимозы из романа.

Как и положено легенде, часть ее посвящена обстоятельному рассказу о том, как было утрачено главное сокровище и почему не сохранились доказатель­ства. Катер Булгакова якобы со временем износился — «обветшалый корпус» сожгли мальчишки, а бережно сохраненный журналистом фрагмент борта с буквами в итоге потерялся. В архиве Елены Сергеевны не сохранилась по­сланная ей фотография легендарного катера, как, впрочем, не найдены и следы переписки героев этой истории. Стоит ли говорить, что сама вдова Булгакова нигде и никогда не упоминала этот мелодраматический сюжет.

Совсем недавно дочь уже покойного Владимира Невельского рассказала, что это действительно была мистификация — всю историю от начала и до конца придумали и пустили в народ ее отец с приятелем. Тем не менее легенда пере­жила своих создателей и до сих пор согревает сердца многих поклонников Михаила Булгакова. 

С этой книгой читают

Повесть о настоящем человекеПолевой Борис Николаевич

Перед вами книга из серии «Классика в школе», в которой собраны все произведения, изучаемые в начальной, средней школе и старших классах. Не тратьте время на поиски…

4.6
 (26)

Темные аллеи Бунин Иван Алексеевич

Иван Алексеевич Бунин – один из крупнейших мастеров новеллы в современной русской литературе и выдающийся поэт. В 1933 году стал первым русским лауреатом Нобелевской…

4.2
 (50)

ОбломовГончаров Иван Александрович

«Обломов» Гончарова. «Золотая классика» русской литературы. Оригинальная, неоднозначная книга, которую считают и эталоном критического реализма, и романом откровенно…

4
 (138)

Сага о ФорсайтахДжон Голсуорси

В ноябре 1932 года Джон Голсуори стал лауреатом Нобелевской премии по литературе «за высокое искусство повествования», вершиной которого является «Сага о…

4.5
 (1)

Фотография, на которой меня нетАстафьев Виктор Петрович

Рассказ опубликован в сборнике «Далекая и близкая сказка».Книга классика отечественной литературы адресована подрастающему поколению. В сборник вошли рассказы для детей…

3.73
 (3)

Преступление и наказание Достоевский Федор Михайлович

«Преступление и наказание» – гениальный роман, главные темы которого: преступление и наказание, жертвенность и любовь, свобода и гордость человека – обрамлены почти…

4.3
 (330)

Путешествие из Петербурга в МосквуРадищев Александр Николаевич

Александр Радищев – русский литератор-революционер, по выражению Екатерины II, «бунтовщик хуже Пугачева», – писатель глубокий и смелый. За книгу «Путешествие из…

3.27
 (10)

Мосты округа МэдисонРоберт Джеймс Уоллер

Эта книга — литературный феномен Америки, который находился в списке бестселлеров крупнейших газет страны более 90 недель, по праву стал безоговорочным победителем премии…

4.2
 (28)

Черт в склянке

Вскоре Поляков начал замечать, что иллюзия блаженства, которую создает морфий, слишком уж зыбкая. Состояние спокойствия быстро сменяется ужасом, страхом, тьмой. Доктор понимает, что морфий — это не что иное, как «дьявол в склянке». В эти минуты приходит осознание: вернуться к прежней жизни уже не удастся.

Однако после очередного впрыскивания Поляков снова делает в своей тетради оптимистичные записи. Морфинизм отнюдь не мешает врачебной практике. Доктор уверен, что его зависимость не принесет вреда пациентам. Правда, вскоре придется ехать в уезд за препаратом, и в разговоре с заведующим склада пережить несколько неприятных минут. Полякову всё чаще кажется, что окружающие догадываются о его пороке.

Проходит несколько месяцев. Молодой доктор уже не хочет ничего. Он ни о чём не может думать, кроме морфия. О его зависимости знает лишь фельдшер – женщина добрая, отзывчивая. Она корит себя за то, что тогда, в ту злополучную ночь, приготовила впервые Полякову раствор. Прототипом этого персонажа является первая жена писателя — Татьяна Лаппа.

Поляков предпринял несколько попыток избавиться от недуга. Он наивно полагал, что отказаться от морфия ему удастся путем постепенного сокращения дозы. Как уже известно из начала произведения, избавиться от зависимости ему не удалось.

Михаил Булгаков: Записки юного врача

3…

Надвигался вечер, и я осваивался.

«Я ни в чем не виноват, – думал я упорно и мучительно, – у меня есть дом, я имею пятнадцать пятерок. Я же предупреждал еще в том большом городе, что хочу идти вторым врачом. Нет. Они улыбались и говорили: „освоитесь“. Вот тебе и освоитесь. А если грыжу привезут? Объясните, как я с ней освоюсь? И в особенности, каково будет себя чувствовать больной с грыжей у меня под руками? Освоится он на том свете (тут у меня холод по позвоночнику)…

А гнойный аппендицит? Га! А дифтерийный круп у деревенских ребят? Когда трахеотомия показала? Да и без трахеотомии будет мне не очень хорошо… А… а… роды! Роды-то забыл! Неправильные положения. Что ж я буду делать? А? Какой я легкомысленный человек! Нужно было отказаться от этого участка. Нужно было. Достали бы себе какого-нибудь Леопольда».

В тоске и сумерках я прошелся по кабинету. Когда поравнялся с лампой, уважал, как в безграничной тьме полей мелькнул мой бледный лик рядом с огоньками лампы в окне.

«Я похож на Лжедмитрия», – вдруг глупо подумал я и опять уселся за стол.

Часа два в одиночестве я мучил себя и домучил до тех пор, что уж больше мои нервы не выдерживали созданных мною страхов. Тут я начал успокаиваться и даже создавать некоторые планы.

Так-с… Прием, они говорят, сейчас ничтожный. В деревнях мнут лен, бездорожье… «Тут тебе грыжу и привезут, – бухнул суровый голос в мозгу, – потому что по бездорожью человек с насморком (нетрудная болезнь) не поедет, а грыжу притащат, будь покоен, дорогой коллега доктор».

Голос был неглуп, не правда ли? Я вздрогнул.

«Молчи, – сказал я голосу, – не обязательно грыжа. Что за неврастения? Взялся за гуж, не говори, что не дюж».

«Назвался груздем, полезай в кузов», – ехидно отозвался голос.

Так-с… со справочником я расставаться не буду… Если что выписать, можно, пока руки моешь, обдумать. Справочник будет раскрытым лежать прямо на книге для записей больных. Буду выписывать полезные, но нетрудные рецепты. Ну, например, natrii salicilici 0,5 по одному порошку три раза в день…

«Соду можно выписать!» – явно издеваясь, отозвался мой внутренний собеседник.

При чем тут сода? Я и ипекакуанку выпишу инфузум… на 180. Или на двести. Позвольте.

И тут же, хотя никто не требовал от меня в одиночестве у лампы ипекакуанки, я малодушно перелистал рецептурный справочник, проверил ипекакуанку, а попутно прочитал машинально и о том, что существует на свете какой-то «инсипин» он не кто иной, как «сульфат эфира хининдигликолевой кислоты»… Оказывается, вкуса хинина не имеет! Но зачем он? И как его выписать? Он что – порошок? Черт его возьми!

«Инсипин инсипином, а как же все-таки с грыжей будет?» – упорно приставал страх в вале голоса.

«В ванну посажу, – остервенело защищался я, – в ванну. И попробую вправить»

«Ущемленная, мой ангел! Какие тут, к черту, ванны! Ущемленная, – демонским голосом пел страх. – Резать надо»

Тут я сдался и чуть не заллакал. И моление тьме за окном послал: все, что угодно, только не ущемленную грыжу.

А усталость напевала:

«Ложись ты спать, злосчастный эскулап. Выспишься, а утром будет видно. Успокойся, юный неврастеник. Гляди – тьма за окнами покойна, спят стынущие поля, нет никакой грыжи. А утром будет видно. Освоишься… спи… Брось атлас… Все равно ни пса сейчас не разберешь. Грыжевое кольцо…»

Как он влетел, я даже не сообразил. Помнится, болт на двери загремел, Аксинья что-то пискнула. Да еще за окнами проскрипела телега.

Он без шапки, в расстегнутом полушубке, со свалявшейся бородкой, с безумными глазами.

Он перекрестился, и повалился на колени, и бухнул лбом в пол. Это мне.

«Я пропал», – тоскливо подумал я.

– Что вы, что вы, что вы! – забормотал я и потянул за серый рукав.

Лицо его перекосило, и он, захлебываясь, стал бормотать в ответ прыгающие слова: – Господин доктор… господин… единственная, единственн… единственная! – выкрикнул он вдруг по-юношески звонко, так что дрогнул ламповый абажур. – Ах ты, господи… Ах… – Он в тоске заломил руки и опять забухал лбом в половицы, как будто хотел разбить его. – За что? За что наказанье?.. Чем прогневали?

– Что? Что случилось?! – выкрикнул я, чувствуя, что у меня холодеет лицо.

Он вскочил на ноги, метнулся и прошептал так:

– Господин доктор… что хотите… денег дам… денег берите, какие хотите. Какие хотите. Продукты будем доставлять… только чтоб не померла. Только чтоб не померла. Калекой останется – пущай. Пущай – кричал он в потолок. Хватит прокормить, хватит.

3… Читать дальше







Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

 

Электронная книга морфий

Содержание «Морфия» М. Булгакова

Повесть М. Булгакова Морфий — ни что иное, как мир, показанный нам через восприятие врача.

Главные герои повести — Бомгард, врач, от лица которого ведется повествование, и еще один враг, коллега, Сергей Поляков.

Действие происходит в 1917 году, время смуты, революции, надежд и потерь. Повесть начинается с рассказа доктора Бомгарда, неожиданно переведенного с глухого участка без электричества в маленький городок с более оснащенной больницей.

Радости Бомгарда нет предела: я больше не нес на себе роковой ответственности за все, что не случилось, за грыжи, воспаления, неправильные положения при родах. Однако ему снится его прежний участок, стоны больных, и он задумывается о том, кто же сейчас на его месте, в злополучном, захолустном участке?!

Однажды во время дежурства сиделка приносит Бомгарду письмо. Судя по штемпелю, письмо оказывается из прежнего участка Бомгарда. Автор письма – коллега и бывший сокурсник Бомгарда — Поляков, просит срочно приехать Я тяжело и нехорошо заболел. Помочь мне некому, да и я не хочу не у кого искать помощи, кроме Вас.

Бомгард решает ехать, даже отпрашивается у главного врача, ложась спать, мучается сомнениями, чем же болен Петров: рак? Сифилис? Всю ночь Бомгард не спит, а на утро… привозят тело застрелившегося доктора Полякова. В предсмертной записке, которую находят, Поляков пишет, что не будет дожидаться Бомгарда, он раздумал лечиться.

В письме – записке он предостерегает прочих: Будьте осторожны с белыми, растворимыми в воде кристаллами. Рядом с письмом находят общую тетрадь, которая оказывается дневником. Бомгард читает дневник Полякова, о чем М. Булгаков повествует далее.

Из дневника Полякова читатель узнает, что Поляков поехал в глухой участок оттого, что ему опротивели все люди, а больше других – его жена Амнерис, оперная певица, бросившая его после года совместной жизни. Люди, окружающие доктора Полякова и в участке, тоже, абсолютно не вызывают его симпатий, он постоянно хмур и молчалив.

Более других ему нравится фельдшерица Анна Кирилловна, он ее называет очень милой. Как-то ночью у него случается невыносимый приступ желудочной боли, хотя он здоров он зеленеет и Анна Кирилловна впрыскивает Кириллу морфий. Боль проходит, а доктор мысленно называет благодетель того, кто первый извлек из маковых головок морфий.

На следующий день боль повторяется, и Поляков решается вновь впрыснуть себе остаток морфия. Потом, как только его начинает мучить досада по поводу поступка его жены, он вновь обращается к морфию. Вскоре Анна Константиновна становится тайной женой Полякова. Поляков начинает привыкать к морфию, а Анну успокаивает тем, что говорит, будто у него очень сильная воля.

Но Анна отказывается разводить доктору морфий – он же сам этого делать не умеет; она прячет от него ключи от кладовой, где хранятся наркотические вещества, но Поляков выманивает ключи. Доза морфия увеличивается с каждым днем. Количество инъекций тоже. Причем сам Поляков убежден, что способен бросить это в любую минуту.

Вес его падает, он становится бледным, а в периоды между дозами Поляков невыносимо зол, ненавидит всех и все. Стоит только принять морфий, как наступает блаженство и покой. Поляков боится одного: узнают остальные врачи по трясущимся рукам и расширенным зрачкам. Но это неизбежно происходит.

Его отправляют в лечебницу, из которой он сбегает, предварительно украв из незапертого шкафа несколько склянок с морфием, возвращается в участок, продолжает колоть морфий. К этому времени доктора начинают посещать галлюцинации: слышатся голоса, мерещатся тени, а однажды он видит летающую старушку в желтой юбке.

В тоже время он все больше осознает, как врач, что излечиться не в силах. Предпоследняя запись в дневнике гласит: Люди! Кто-нибудь поможет мне? А в последней записи Поляков сам себе признается: Позорно было бы хоть минуту длить свою жизнь.

В пятой и заключительной части повести Морфий М.Е.Булгаков пишет, что записки доктора были опубликованы Бомгардом через десять лет после его смерти, но свое значение и силу сохранили.

Очень краткое содержание для читательского дневника

Зимой 1918 года доктор Бомгард получил от своего приятеля, доктора Полякова, письмо, в котором тот сообщал, что болен, и просил Бомгарда приехать. Бомгард собрался ехать, но ночью в больницу привезли застрелившегося Полякова. Перед смертью самоубийца сказал, что тетрадь оставляет Бомгарду.

Тетрадь представляла собой своеобразную историю болезни, написанную в форме дневника. Оказалось, что Поляков был в зависимости от морфия. Сначала вколола раствор морфия ему фельдшерица, чтобы избавить от сильной боли в желудке. Потом он сам начал делать с ним уколы, так как хотел забыть свою семейную драму (от него ушла жена).

Через некоторое время Поляков понял, что он не сможет преодолеть болезнь, от которой начиналась нравственная деградация его личности, и застрелился.

Через 10 лет его записи опубликовал Бомгард, посчитав их полезными для людей.

Заболевания

Дневник морфиниста или дурная привычка Михаила Булгакова

Первая минута: ощущение прикосновения к шее. Это прикосновение становится теплым и расширяется.

Во вторую минуту внезапно проходит холодная волна под ложечкой, а вслед за этим начинается необыкновенное прояснение мыслей и взрыв работоспособности. Абсолютно все неприятные ощущения прекращаются.

Это высшая точка проявления духовной силы человека. И если бы я не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что нормально человек может работать только после укола морфия…

В достоверности описанных ощущений можно не сомневаться: истории болезней морфинистов — вымышленного Полякова и реального Булгакова — практически совпадают. За исключением финала. Булгакову фантастическим образом удалось победить свою зависимость от морфия. А Полякову — нет.

Несчастный случай

В конце XIX — начале XX века ассортимент лекарств в аптеках был удивительно разнообразен.

Открыто без рецепта здесь продавались: камфорная настойка опия, с помощью которой лечили бессонницу и понос; героин в порошке как средство для лечения бронхита, астмы, туберкулеза и депрессий; лауданум — успокаивающее снадобье с высоким процентом опиатов.

Его часто давали маленьким детям, чтобы во время отсутствия взрослых они сидели дома тихо, а лучше — спали. Ну и, конечно, белые кристаллы морфия — прекрасного снотворного и обезболивающего.

Но тогда, в 1916-м, 25-летний врач Михаил Булгаков прибыл по распределению в глухое село Никольское под Вязьмой без каких-либо серьезных предубеждений насчет рецептурного средства morphini.

Впервые уколоть себе морфий Булгакова вынудил случай. Первая жена Михаила Афанасьевича, Татьяна Лаппа, вспоминала: «Как-то, когда мы жили в Никольском, привезли мальчика, больного дифтеритом. Михаил осмотрел его и решил отсосать трубкой дифтерийные пленки из горла. Ему показалось, что при этом заразная культура попала и ему.

Тогда он приказал ввести себе противодифтерийную сыворотку. Начался у него страшный зуд, лицо распухло, тело покрылось сыпью, он почувствовал ужасные боли в ногах. Михаил, конечно, не мог этого выносить, попросил ввести ему морфий. После укола стало легче, он заснул, а позже, боясь возвращения зуда, потребовал повторить инъекцию. Вот так это началось…»

Как возникает привычка

Всемирной организацией здравоохранения давно описан сценарий привыкания к морфию. Даже в небольшой терапевтической дозе — 0.02—0.

06 г в сутки — морфин погружает новичка в «состояние рая»: оживают фантазии, заостряется восприятие, выполнение нетрудной физической и умственной работы сопровождается иллюзией легкости. По своему желанию наркоманы могут «заказывать» и «менять» содержание своих грез.

Впрочем, со временем «контроль» над видениями утраивается, и приступы эйфории уже чередуются с переживанием страшных галлюцинаций.

Так же стремительно развивается физическая привязка — морфий молниеносно встраивается в обменные процессы организма. При этом с каждым последующим уколом для достижения «состояния рая» приходится вводить все большую дозу.

К очередному уколу морфиниста подстегивает не только жажда пережить неземные ощущения, но и ужас перед синдромом отмены. Несчастные рабы морфия, пройдя начальную эйфорическую стадию, впадают в необратимое состояние мучительного страха и физических страданий.

Малейшая отсрочка очередной инъекции грозит нестерпимыми болями в мышцах, суставах, внутренних органах, кровавым поносом, рвотой, нарушениями дыхания и сердечного ритма, фобиями и страшными видениями…

Обессиленная до предела, измотанная жертва morphini беспомощно присутствует при собственном физическом и психическом уничтожении. Конечно же, не все познавшие морфий 100% становятся его рабами.

Но если морфинизм укоренился, его можно устранить лишь ценой огромных усилий.

Глава 1

Давно уже отмечено умными людьми, что счастье – как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы, – как вспоминаешь о счастье, о, как вспоминаешь!

Что касается меня, то я, как выяснилось это теперь, был счастлив в 1917 году, зимой. Незабываемый, вьюжный, стремительный год!

Начавшаяся вьюга подхватила меня, как клочок изорванной газеты, и перенесла с глухого участка в уездный город. Велика штука, подумаешь, уездный город? Но если кто-нибудь подобно мне просидел в снегу зимой, в строгих и бедных лесах летом, полтора года, не отлучаясь ни на один день, если кто-нибудь разрывал бандероль на газете от прошлой недели с таким сердечным биением, точно счастливый любовник голубой конверт, ежели кто-нибудь ездил на роды за восемнадцать верст в санях, запряженных гуськом, тот, надо полагать, поймет меня.

Уютнейшая вещь керосиновая лампа, но я за электричество!

И вот я увидел их вновь наконец, обольстительные электрические лампочки! Главная улица городка, хорошо укатанная крестьянскими санями, улица, на которой, чаруя взор, висели – вывеска с сапогами, золотой крендель, красные флаги, изображение молодого человека со свиными и наглыми глазками и с абсолютно неестественной прической, означавшей, что за стеклянными дверями помещается местный Базиль, за тридцать копеек бравшийся вас брить во всякое время, за исключением дней праздничных, коими изобилует отечество мое.

До сих пор с дрожью вспоминаю салфетки Базиля, салфетки, заставлявшие неотступно представлять себе ту страницу в германском учебнике кожных болезней, на которой с убедительной ясностью изображен твердый шанкр на подбородке у какого-то гражданина.

Но и салфетки эти все же не омрачат моих воспоминаний!

На перекрестке стоял живой милиционер, в запыленной витрине смутно виднелись железные листы с тесными рядами пирожных с рыжим кремом, сено устилало площадь, и шли, и ехали, и разговаривали, в будке торговали вчерашними московскими газетами, содержащими в себе потрясающие известия, невдалеке призывно пересвистывались московские поезда. Словом, это была цивилизация, Вавилон, Невский проспект.

О больнице и говорить не приходится. В ней было хирургическое отделение, терапевтическое, заразное, акушерское. В больнице была операционная, в ней сиял автоклав, серебрились краны, столы раскрывали свои хитрые лапы, зубья, винты. В больнице был старший врач, три ординатора (кроме меня), фельдшера, акушерки, сиделки, аптека и лаборатория. Лаборатория, подумать только! С цейсовским микроскопом, прекрасным запасом красок.

Я вздрагивал и холодел, меня давили впечатления. Немало дней прошло, пока я не привык к тому, что одноэтажные корпуса больницы в декабрьские сумерки, словно по команде, загорались электрическим светом.

Он слепил меня. В ваннах бушевала и гремела вода, и деревянные измызганные термометры ныряли и плавали в них. В детском заразном отделении весь день вспыхивали стоны, слышался тонкий жалостливый плач, хриплое бульканье…

Сиделки бегали, носились…

Тяжкое бремя соскользнуло с моей души. Я больше не нес на себе роковой ответственности за все, что бы ни случилось на свете. Я не был виноват в ущемленной грыже и не вздрагивал, когда приезжали сани и привозили женщину с поперечным положением, меня не касались гнойные плевриты, требовавшие операции… Я почувствовал себя впервые человеком, объем ответственности которого ограничен какими-то рамками. Роды? Пожалуйста, вон – низенький корпус, вон – крайнее окно, завешенное белой марлей. Там врач-акушер, симпатичный и толстый, с рыженькими усиками и лысоватый. Это его дело. Сани, поворачивайте к окну с марлей! Осложненный перелом – главный врач-хирург. Воспаление легких? В терапевтическое отделение к Павлу Владимировичу.

О, величественная машина большой больницы на налаженном, точно смазанном ходу! Как новый винт по заранее взятой мерке, и я вошел в аппарат и принял детское отделение. И дифтерит и скарлатина поглотили меня, взяли мои дни. Но только дни. Я стал спать по ночам, потому что не слышалось более под моими окнами зловещего ночного стука, который мог поднять меня и увлечь в тьму на опасность и неизбежность. По вечерам я стал читать (про дифтерит и скарлатину, конечно, в первую голову и затем почему-то со странным интересом Фенимора Купера) и оценил вполне и лампу над столом, и седые угольки на подносе самовара, и стынущий чай, и сон, после бессонных полутора лет…

Так я был счастлив в 17-м году зимой, получив перевод в уездный город с глухого вьюжного участка.

Михаил Булгаков был наркоманом

«Спасибо морфию за то, что он сделал меня храбрым. Никакая стрельба мне не страшна. Да и что вообще может испугать человека, который думает только об одном — о чудных, божественных кристаллах». Звучит, как исповедь наркомана, который знает, о чем говорит. Хотя, вообще-то, нет.

Булгаков действительно был морфинистом. В 1917 году юный врач (все рассказы Булгакова из «Записок» основаны на реальных событиях) оперировал больного дифтерией младенца. Пытаясь спасти ребенка, Булгаков разрезал ему горло и через трубку отсасывал дифтеритные пленки. А потом, чтобы обезопаситься, ввел себе противодифтерийную вакцину. Это решение привело к страшным болям и некоторым другим побочным эффектам, и чтобы облегчить боль, будущий писатель принял дозу морфина. Позже употребление морфия стало регулярным. Сам Булгаков в зависимость не верил: дескать, врач не может стать зависимым благодаря своим знаниям — но страсть к наркотику едва не стала фатальной, если бы не жена: она втайне разбавляла дозы морфия, постепенно уменьшая количество вещества, которое употреблял писатель. Уже через год Булгаков от привычки избавился.

Кадр из фильма «Морфий». Courtesy photo

Но, возможно, в определенный момент жизни он к ней вернулся. Несколько лет назад ученые

обнаружили

следы морфия в рукописях «Мастера и Маргариты», над которыми писатель работал в 1936–1940 годах. Впрочем, доподлинно об употреблении наркотиков писателем в этот период времени неизвестно.

Зачем же придумывают байки о писателях? Очевидно, мифы появляются не сразу: должно пройти какое-то количество времени, иногда десятки лет, прежде чем фигура автора обрастет апокрифами. Таким образом, писатели становятся как бы фигурами фольклора: героями, с которыми происходили легендарные события. Кроме того, становясь фигурами культурных мифов, писатели как бы отделяются от своего «земного» образа — а этот зазор кажется нам противоестественным, требующим срочно его чем-нибудь наполнить. Немаловажным фактором становится и антропологический: с поколениями меняется и представление о нормах, и для постсекулярного общества XXI века строгие моральные принципы Толстого и Достоевского могу звучать укором, которому хочется сопротивляться — хотя бы на уровне разрушения легенд.

Как бы то ни было, а до сих пор не изобретено лучшего способа поговорить с писателями прошлого, чем чтение их книг. Благо авторы из нашей подборки оставили вполне достойные образцы.

История морфия

Морфий много веков использовался человечеством как анальгетик и снотворное. Свое название он получил в честь древнегреческого бога сновидений Морфея, младшего брата бога смерти. Как получить морфин, что это такое, знали уже в древнем мире, но в лаборатории его впервые выделили лишь в начале 19 века. Немецкий фармаколог Ф. Сертюнер дал веществу наименование и описал его свойства. Первый очищенный алкалоид получил распространение после изобретения иглы для инъекций и стал широко использоваться при операциях.

Многочисленные войны (американская гражданская, франко-прусская и прочие) распространили опасное вещество и стали причиной появления зависимости у солдат и офицеров. Из-за активного применения препарата для уменьшения болевых ощущений у раненых о морфии стали говорить как о причине «армейской болезни». Изучив ее, в конце 19 века врачи на международной конференции заявили, что появилось новое заболевание — наркомания. Мировое сообщество узнало, что морфин — наркотик, но в контролируемых дозах он еще долго применялся как препарат от бессонницы, болей, невралгий и как средство для лечения алкоголизма

Сегодня в медицине к веществу относятся с гораздо большей осторожностью

Об авторе

Михаил Булгаков родился в Киеве. В 1891 году окончил гимназию, после чего поступил на медицинский факультет. Выбор профессии объяснялся просто: оба брата матери – Николай и Михаил – были практикующими докторами. Один работал в Москве. Другой – в Варшаве. Зарабатывали оба неплохо. Михаилу Булгакову врачебная практика принесла лишь беды.

Несколько лет он проработал доктором в Смоленской губернии. Участь земского врача была тяжела, о чём свидетельствует многие ранние работы писателя, в том числе «Морфий» Булгакова. Краткое содержание рассказа представлено в данном материале.

В 1916 году молодой врач вернулся в Киев. Здесь начал частную практику. Однако вскоре записался добровольцем в офицерские дружины. Начало литературного творчества приходится на начало двадцатых годов. Остальные факты из биографии прозаика освещать не будем. Приступаем к знакомству с кратким содержанием «Морфия» Булгакова – классика русской литературы, произведения которого не принимала цензура, но очень любил Иосиф Сталин.

Как Булгаков бросил морфий?

Пробовал перейти на папиросы с опиумом и сократить дозу, но все тщетно. Существует несколько версий, как писатель на самом деде бросил морфий.

Согласно одной из них, помогла ему жена Татьяна, которая вводила в вену дистиллированную воду, якобы Булгаков это принял и стал отвыкать от наркотиков, но наркологи отвергают эту версию. Согласно другой версии, Татьяна просто уменьшала процент морфия и усилено добавляла дистиллированную воду, что вероятнее. И, конечно, сыграло свою роль творчество. Когда человек живет чем-то, когда есть цель, идеи, вдохновение, тогда все возможно. Даже невозможное.

Булгаков: человек и пароход

Все перечисленные мифы объединяет одно обстоятельство — так или иначе они имеют под собой хотя и зыбкое, но все же реальное основание. Одновре­менно с такими мифами существуют истории, появление которых совершенно не поддается никакому логическому объяснению. Точнее их было бы называть уже даже не мифами, а полноценными мистификациями.

Один из таких невероятно популярных сюжетов называется «Тайное завещание Мастера» (иногда «Неизвестное завещание Булгакова»). Якобы Булгаков заве­щал половину своих гонораров за роман «Мастера и Маргарита» (когда его напечатают) тому, кто первым после публикации романа придет на его могилу и возложит цветы. Журналист Владимир Невельский первым пришел на моги­лу Булгакова и повстречал одиноко стоящую у могилы женщину — вдову писа­теля Елену Сергеевну. Она настойчиво попросила у него адрес и телефон, а спу­стя несколько дней прислала большой денежный перевод. (Никто из поклонни­ков этой истории не задался вопросом, что делала на кладбище Елена Сергеев­на и сколько месяцев ей пришлось стоять неподалеку от могилы, ожидая пер­вого почитателя с цветами.) На полученные таким удивительным образом деньги Владимир Невельский купил катер и назвал его «Михаил Булгаков»  Не путать с теплоходом «Михаил Булгаков», и поныне курсирующим летом по Волге.. Катер, к удовольствию петербургских зевак, ежедневно доставлял журналиста из Лисьего Носа  Лисий Нос — поселок на берегу Финского залива. на работу — редакцию на набережной реки Фонтанки.

Как часто бывает в таких случаях, детали трогательного повествования варьи­руются: годом встречи с Еленой Сергеевной на кладбище называется то 1969-й, то 1968-й (роман печатался в журнале «Москва» в ноябре 1966-го и январе 1967-го); вдова писателя то звонит в Ленинград по телефону, чтобы рассказать Невельскому о завещании, то присылает письмо; часто в истории фигурируют три белые хризантемы и даже букетик мимозы из романа.

Как и положено легенде, часть ее посвящена обстоятельному рассказу о том, как было утрачено главное сокровище и почему не сохранились доказатель­ства. Катер Булгакова якобы со временем износился — «обветшалый корпус» сожгли мальчишки, а бережно сохраненный журналистом фрагмент борта с буквами в итоге потерялся. В архиве Елены Сергеевны не сохранилась по­сланная ей фотография легендарного катера, как, впрочем, не найдены и следы переписки героев этой истории. Стоит ли говорить, что сама вдова Булгакова нигде и никогда не упоминала этот мелодраматический сюжет.

Совсем недавно дочь уже покойного Владимира Невельского рассказала, что это действительно была мистификация — всю историю от начала и до конца придумали и пустили в народ ее отец с приятелем. Тем не менее легенда пере­жила своих создателей и до сих пор согревает сердца многих поклонников Михаила Булгакова. 

С этой книгой читают

Повесть о настоящем человекеПолевой Борис Николаевич

Перед вами книга из серии «Классика в школе», в которой собраны все произведения, изучаемые в начальной, средней школе и старших классах. Не тратьте время на поиски…

4.6
 (26)

Темные аллеи Бунин Иван Алексеевич

Иван Алексеевич Бунин – один из крупнейших мастеров новеллы в современной русской литературе и выдающийся поэт. В 1933 году стал первым русским лауреатом Нобелевской…

4.2
 (50)

ОбломовГончаров Иван Александрович

«Обломов» Гончарова. «Золотая классика» русской литературы. Оригинальная, неоднозначная книга, которую считают и эталоном критического реализма, и романом откровенно…

4
 (138)

Сага о ФорсайтахДжон Голсуорси

В ноябре 1932 года Джон Голсуори стал лауреатом Нобелевской премии по литературе «за высокое искусство повествования», вершиной которого является «Сага о…

4.5
 (1)

Фотография, на которой меня нетАстафьев Виктор Петрович

Рассказ опубликован в сборнике «Далекая и близкая сказка».Книга классика отечественной литературы адресована подрастающему поколению. В сборник вошли рассказы для детей…

3.73
 (3)

Преступление и наказание Достоевский Федор Михайлович

«Преступление и наказание» – гениальный роман, главные темы которого: преступление и наказание, жертвенность и любовь, свобода и гордость человека – обрамлены почти…

4.3
 (330)

Путешествие из Петербурга в МосквуРадищев Александр Николаевич

Александр Радищев – русский литератор-революционер, по выражению Екатерины II, «бунтовщик хуже Пугачева», – писатель глубокий и смелый. За книгу «Путешествие из…

3.27
 (10)

Мосты округа МэдисонРоберт Джеймс Уоллер

Эта книга — литературный феномен Америки, который находился в списке бестселлеров крупнейших газет страны более 90 недель, по праву стал безоговорочным победителем премии…

4.2
 (28)

Черт в склянке

Вскоре Поляков начал замечать, что иллюзия блаженства, которую создает морфий, слишком уж зыбкая. Состояние спокойствия быстро сменяется ужасом, страхом, тьмой. Доктор понимает, что морфий — это не что иное, как «дьявол в склянке». В эти минуты приходит осознание: вернуться к прежней жизни уже не удастся.

Однако после очередного впрыскивания Поляков снова делает в своей тетради оптимистичные записи. Морфинизм отнюдь не мешает врачебной практике. Доктор уверен, что его зависимость не принесет вреда пациентам. Правда, вскоре придется ехать в уезд за препаратом, и в разговоре с заведующим склада пережить несколько неприятных минут. Полякову всё чаще кажется, что окружающие догадываются о его пороке.

Проходит несколько месяцев. Молодой доктор уже не хочет ничего. Он ни о чём не может думать, кроме морфия. О его зависимости знает лишь фельдшер – женщина добрая, отзывчивая. Она корит себя за то, что тогда, в ту злополучную ночь, приготовила впервые Полякову раствор. Прототипом этого персонажа является первая жена писателя — Татьяна Лаппа.

Поляков предпринял несколько попыток избавиться от недуга. Он наивно полагал, что отказаться от морфия ему удастся путем постепенного сокращения дозы. Как уже известно из начала произведения, избавиться от зависимости ему не удалось.

Михаил Булгаков: Записки юного врача

3…

Надвигался вечер, и я осваивался.

«Я ни в чем не виноват, – думал я упорно и мучительно, – у меня есть дом, я имею пятнадцать пятерок. Я же предупреждал еще в том большом городе, что хочу идти вторым врачом. Нет. Они улыбались и говорили: „освоитесь“. Вот тебе и освоитесь. А если грыжу привезут? Объясните, как я с ней освоюсь? И в особенности, каково будет себя чувствовать больной с грыжей у меня под руками? Освоится он на том свете (тут у меня холод по позвоночнику)…

А гнойный аппендицит? Га! А дифтерийный круп у деревенских ребят? Когда трахеотомия показала? Да и без трахеотомии будет мне не очень хорошо… А… а… роды! Роды-то забыл! Неправильные положения. Что ж я буду делать? А? Какой я легкомысленный человек! Нужно было отказаться от этого участка. Нужно было. Достали бы себе какого-нибудь Леопольда».

В тоске и сумерках я прошелся по кабинету. Когда поравнялся с лампой, уважал, как в безграничной тьме полей мелькнул мой бледный лик рядом с огоньками лампы в окне.

«Я похож на Лжедмитрия», – вдруг глупо подумал я и опять уселся за стол.

Часа два в одиночестве я мучил себя и домучил до тех пор, что уж больше мои нервы не выдерживали созданных мною страхов. Тут я начал успокаиваться и даже создавать некоторые планы.

Так-с… Прием, они говорят, сейчас ничтожный. В деревнях мнут лен, бездорожье… «Тут тебе грыжу и привезут, – бухнул суровый голос в мозгу, – потому что по бездорожью человек с насморком (нетрудная болезнь) не поедет, а грыжу притащат, будь покоен, дорогой коллега доктор».

Голос был неглуп, не правда ли? Я вздрогнул.

«Молчи, – сказал я голосу, – не обязательно грыжа. Что за неврастения? Взялся за гуж, не говори, что не дюж».

«Назвался груздем, полезай в кузов», – ехидно отозвался голос.

Так-с… со справочником я расставаться не буду… Если что выписать, можно, пока руки моешь, обдумать. Справочник будет раскрытым лежать прямо на книге для записей больных. Буду выписывать полезные, но нетрудные рецепты. Ну, например, natrii salicilici 0,5 по одному порошку три раза в день…

«Соду можно выписать!» – явно издеваясь, отозвался мой внутренний собеседник.

При чем тут сода? Я и ипекакуанку выпишу инфузум… на 180. Или на двести. Позвольте.

И тут же, хотя никто не требовал от меня в одиночестве у лампы ипекакуанки, я малодушно перелистал рецептурный справочник, проверил ипекакуанку, а попутно прочитал машинально и о том, что существует на свете какой-то «инсипин» он не кто иной, как «сульфат эфира хининдигликолевой кислоты»… Оказывается, вкуса хинина не имеет! Но зачем он? И как его выписать? Он что – порошок? Черт его возьми!

«Инсипин инсипином, а как же все-таки с грыжей будет?» – упорно приставал страх в вале голоса.

«В ванну посажу, – остервенело защищался я, – в ванну. И попробую вправить»

«Ущемленная, мой ангел! Какие тут, к черту, ванны! Ущемленная, – демонским голосом пел страх. – Резать надо»

Тут я сдался и чуть не заллакал. И моление тьме за окном послал: все, что угодно, только не ущемленную грыжу.

А усталость напевала:

«Ложись ты спать, злосчастный эскулап. Выспишься, а утром будет видно. Успокойся, юный неврастеник. Гляди – тьма за окнами покойна, спят стынущие поля, нет никакой грыжи. А утром будет видно. Освоишься… спи… Брось атлас… Все равно ни пса сейчас не разберешь. Грыжевое кольцо…»

Как он влетел, я даже не сообразил. Помнится, болт на двери загремел, Аксинья что-то пискнула. Да еще за окнами проскрипела телега.

Он без шапки, в расстегнутом полушубке, со свалявшейся бородкой, с безумными глазами.

Он перекрестился, и повалился на колени, и бухнул лбом в пол. Это мне.

«Я пропал», – тоскливо подумал я.

– Что вы, что вы, что вы! – забормотал я и потянул за серый рукав.

Лицо его перекосило, и он, захлебываясь, стал бормотать в ответ прыгающие слова: – Господин доктор… господин… единственная, единственн… единственная! – выкрикнул он вдруг по-юношески звонко, так что дрогнул ламповый абажур. – Ах ты, господи… Ах… – Он в тоске заломил руки и опять забухал лбом в половицы, как будто хотел разбить его. – За что? За что наказанье?.. Чем прогневали?

– Что? Что случилось?! – выкрикнул я, чувствуя, что у меня холодеет лицо.

Он вскочил на ноги, метнулся и прошептал так:

– Господин доктор… что хотите… денег дам… денег берите, какие хотите. Какие хотите. Продукты будем доставлять… только чтоб не померла. Только чтоб не померла. Калекой останется – пущай. Пущай – кричал он в потолок. Хватит прокормить, хватит.

3… Читать дальше







Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

 

Электронная книга морфий

Содержание «Морфия» М. Булгакова

Повесть М. Булгакова Морфий — ни что иное, как мир, показанный нам через восприятие врача.

Главные герои повести — Бомгард, врач, от лица которого ведется повествование, и еще один враг, коллега, Сергей Поляков.

Действие происходит в 1917 году, время смуты, революции, надежд и потерь. Повесть начинается с рассказа доктора Бомгарда, неожиданно переведенного с глухого участка без электричества в маленький городок с более оснащенной больницей.

Радости Бомгарда нет предела: я больше не нес на себе роковой ответственности за все, что не случилось, за грыжи, воспаления, неправильные положения при родах. Однако ему снится его прежний участок, стоны больных, и он задумывается о том, кто же сейчас на его месте, в злополучном, захолустном участке?!

Однажды во время дежурства сиделка приносит Бомгарду письмо. Судя по штемпелю, письмо оказывается из прежнего участка Бомгарда. Автор письма – коллега и бывший сокурсник Бомгарда — Поляков, просит срочно приехать Я тяжело и нехорошо заболел. Помочь мне некому, да и я не хочу не у кого искать помощи, кроме Вас.

Бомгард решает ехать, даже отпрашивается у главного врача, ложась спать, мучается сомнениями, чем же болен Петров: рак? Сифилис? Всю ночь Бомгард не спит, а на утро… привозят тело застрелившегося доктора Полякова. В предсмертной записке, которую находят, Поляков пишет, что не будет дожидаться Бомгарда, он раздумал лечиться.

В письме – записке он предостерегает прочих: Будьте осторожны с белыми, растворимыми в воде кристаллами. Рядом с письмом находят общую тетрадь, которая оказывается дневником. Бомгард читает дневник Полякова, о чем М. Булгаков повествует далее.

Из дневника Полякова читатель узнает, что Поляков поехал в глухой участок оттого, что ему опротивели все люди, а больше других – его жена Амнерис, оперная певица, бросившая его после года совместной жизни. Люди, окружающие доктора Полякова и в участке, тоже, абсолютно не вызывают его симпатий, он постоянно хмур и молчалив.

Более других ему нравится фельдшерица Анна Кирилловна, он ее называет очень милой. Как-то ночью у него случается невыносимый приступ желудочной боли, хотя он здоров он зеленеет и Анна Кирилловна впрыскивает Кириллу морфий. Боль проходит, а доктор мысленно называет благодетель того, кто первый извлек из маковых головок морфий.

На следующий день боль повторяется, и Поляков решается вновь впрыснуть себе остаток морфия. Потом, как только его начинает мучить досада по поводу поступка его жены, он вновь обращается к морфию. Вскоре Анна Константиновна становится тайной женой Полякова. Поляков начинает привыкать к морфию, а Анну успокаивает тем, что говорит, будто у него очень сильная воля.

Но Анна отказывается разводить доктору морфий – он же сам этого делать не умеет; она прячет от него ключи от кладовой, где хранятся наркотические вещества, но Поляков выманивает ключи. Доза морфия увеличивается с каждым днем. Количество инъекций тоже. Причем сам Поляков убежден, что способен бросить это в любую минуту.

Вес его падает, он становится бледным, а в периоды между дозами Поляков невыносимо зол, ненавидит всех и все. Стоит только принять морфий, как наступает блаженство и покой. Поляков боится одного: узнают остальные врачи по трясущимся рукам и расширенным зрачкам. Но это неизбежно происходит.

Его отправляют в лечебницу, из которой он сбегает, предварительно украв из незапертого шкафа несколько склянок с морфием, возвращается в участок, продолжает колоть морфий. К этому времени доктора начинают посещать галлюцинации: слышатся голоса, мерещатся тени, а однажды он видит летающую старушку в желтой юбке.

В тоже время он все больше осознает, как врач, что излечиться не в силах. Предпоследняя запись в дневнике гласит: Люди! Кто-нибудь поможет мне? А в последней записи Поляков сам себе признается: Позорно было бы хоть минуту длить свою жизнь.

В пятой и заключительной части повести Морфий М.Е.Булгаков пишет, что записки доктора были опубликованы Бомгардом через десять лет после его смерти, но свое значение и силу сохранили.

Очень краткое содержание для читательского дневника

Зимой 1918 года доктор Бомгард получил от своего приятеля, доктора Полякова, письмо, в котором тот сообщал, что болен, и просил Бомгарда приехать. Бомгард собрался ехать, но ночью в больницу привезли застрелившегося Полякова. Перед смертью самоубийца сказал, что тетрадь оставляет Бомгарду.

Тетрадь представляла собой своеобразную историю болезни, написанную в форме дневника. Оказалось, что Поляков был в зависимости от морфия. Сначала вколола раствор морфия ему фельдшерица, чтобы избавить от сильной боли в желудке. Потом он сам начал делать с ним уколы, так как хотел забыть свою семейную драму (от него ушла жена).

Через некоторое время Поляков понял, что он не сможет преодолеть болезнь, от которой начиналась нравственная деградация его личности, и застрелился.

Через 10 лет его записи опубликовал Бомгард, посчитав их полезными для людей.

Заболевания

Дневник морфиниста или дурная привычка Михаила Булгакова

Первая минута: ощущение прикосновения к шее. Это прикосновение становится теплым и расширяется.

Во вторую минуту внезапно проходит холодная волна под ложечкой, а вслед за этим начинается необыкновенное прояснение мыслей и взрыв работоспособности. Абсолютно все неприятные ощущения прекращаются.

Это высшая точка проявления духовной силы человека. И если бы я не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что нормально человек может работать только после укола морфия…

В достоверности описанных ощущений можно не сомневаться: истории болезней морфинистов — вымышленного Полякова и реального Булгакова — практически совпадают. За исключением финала. Булгакову фантастическим образом удалось победить свою зависимость от морфия. А Полякову — нет.

Несчастный случай

В конце XIX — начале XX века ассортимент лекарств в аптеках был удивительно разнообразен.

Открыто без рецепта здесь продавались: камфорная настойка опия, с помощью которой лечили бессонницу и понос; героин в порошке как средство для лечения бронхита, астмы, туберкулеза и депрессий; лауданум — успокаивающее снадобье с высоким процентом опиатов.

Его часто давали маленьким детям, чтобы во время отсутствия взрослых они сидели дома тихо, а лучше — спали. Ну и, конечно, белые кристаллы морфия — прекрасного снотворного и обезболивающего.

Но тогда, в 1916-м, 25-летний врач Михаил Булгаков прибыл по распределению в глухое село Никольское под Вязьмой без каких-либо серьезных предубеждений насчет рецептурного средства morphini.

Впервые уколоть себе морфий Булгакова вынудил случай. Первая жена Михаила Афанасьевича, Татьяна Лаппа, вспоминала: «Как-то, когда мы жили в Никольском, привезли мальчика, больного дифтеритом. Михаил осмотрел его и решил отсосать трубкой дифтерийные пленки из горла. Ему показалось, что при этом заразная культура попала и ему.

Тогда он приказал ввести себе противодифтерийную сыворотку. Начался у него страшный зуд, лицо распухло, тело покрылось сыпью, он почувствовал ужасные боли в ногах. Михаил, конечно, не мог этого выносить, попросил ввести ему морфий. После укола стало легче, он заснул, а позже, боясь возвращения зуда, потребовал повторить инъекцию. Вот так это началось…»

Как возникает привычка

Всемирной организацией здравоохранения давно описан сценарий привыкания к морфию. Даже в небольшой терапевтической дозе — 0.02—0.

06 г в сутки — морфин погружает новичка в «состояние рая»: оживают фантазии, заостряется восприятие, выполнение нетрудной физической и умственной работы сопровождается иллюзией легкости. По своему желанию наркоманы могут «заказывать» и «менять» содержание своих грез.

Впрочем, со временем «контроль» над видениями утраивается, и приступы эйфории уже чередуются с переживанием страшных галлюцинаций.

Так же стремительно развивается физическая привязка — морфий молниеносно встраивается в обменные процессы организма. При этом с каждым последующим уколом для достижения «состояния рая» приходится вводить все большую дозу.

К очередному уколу морфиниста подстегивает не только жажда пережить неземные ощущения, но и ужас перед синдромом отмены. Несчастные рабы морфия, пройдя начальную эйфорическую стадию, впадают в необратимое состояние мучительного страха и физических страданий.

Малейшая отсрочка очередной инъекции грозит нестерпимыми болями в мышцах, суставах, внутренних органах, кровавым поносом, рвотой, нарушениями дыхания и сердечного ритма, фобиями и страшными видениями…

Обессиленная до предела, измотанная жертва morphini беспомощно присутствует при собственном физическом и психическом уничтожении. Конечно же, не все познавшие морфий 100% становятся его рабами.

Но если морфинизм укоренился, его можно устранить лишь ценой огромных усилий.

Глава 1

Давно уже отмечено умными людьми, что счастье – как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы, – как вспоминаешь о счастье, о, как вспоминаешь!

Что касается меня, то я, как выяснилось это теперь, был счастлив в 1917 году, зимой. Незабываемый, вьюжный, стремительный год!

Начавшаяся вьюга подхватила меня, как клочок изорванной газеты, и перенесла с глухого участка в уездный город. Велика штука, подумаешь, уездный город? Но если кто-нибудь подобно мне просидел в снегу зимой, в строгих и бедных лесах летом, полтора года, не отлучаясь ни на один день, если кто-нибудь разрывал бандероль на газете от прошлой недели с таким сердечным биением, точно счастливый любовник голубой конверт, ежели кто-нибудь ездил на роды за восемнадцать верст в санях, запряженных гуськом, тот, надо полагать, поймет меня.

Уютнейшая вещь керосиновая лампа, но я за электричество!

И вот я увидел их вновь наконец, обольстительные электрические лампочки! Главная улица городка, хорошо укатанная крестьянскими санями, улица, на которой, чаруя взор, висели – вывеска с сапогами, золотой крендель, красные флаги, изображение молодого человека со свиными и наглыми глазками и с абсолютно неестественной прической, означавшей, что за стеклянными дверями помещается местный Базиль, за тридцать копеек бравшийся вас брить во всякое время, за исключением дней праздничных, коими изобилует отечество мое.

До сих пор с дрожью вспоминаю салфетки Базиля, салфетки, заставлявшие неотступно представлять себе ту страницу в германском учебнике кожных болезней, на которой с убедительной ясностью изображен твердый шанкр на подбородке у какого-то гражданина.

Но и салфетки эти все же не омрачат моих воспоминаний!

На перекрестке стоял живой милиционер, в запыленной витрине смутно виднелись железные листы с тесными рядами пирожных с рыжим кремом, сено устилало площадь, и шли, и ехали, и разговаривали, в будке торговали вчерашними московскими газетами, содержащими в себе потрясающие известия, невдалеке призывно пересвистывались московские поезда. Словом, это была цивилизация, Вавилон, Невский проспект.

О больнице и говорить не приходится. В ней было хирургическое отделение, терапевтическое, заразное, акушерское. В больнице была операционная, в ней сиял автоклав, серебрились краны, столы раскрывали свои хитрые лапы, зубья, винты. В больнице был старший врач, три ординатора (кроме меня), фельдшера, акушерки, сиделки, аптека и лаборатория. Лаборатория, подумать только! С цейсовским микроскопом, прекрасным запасом красок.

Я вздрагивал и холодел, меня давили впечатления. Немало дней прошло, пока я не привык к тому, что одноэтажные корпуса больницы в декабрьские сумерки, словно по команде, загорались электрическим светом.

Он слепил меня. В ваннах бушевала и гремела вода, и деревянные измызганные термометры ныряли и плавали в них. В детском заразном отделении весь день вспыхивали стоны, слышался тонкий жалостливый плач, хриплое бульканье…

Сиделки бегали, носились…

Тяжкое бремя соскользнуло с моей души. Я больше не нес на себе роковой ответственности за все, что бы ни случилось на свете. Я не был виноват в ущемленной грыже и не вздрагивал, когда приезжали сани и привозили женщину с поперечным положением, меня не касались гнойные плевриты, требовавшие операции… Я почувствовал себя впервые человеком, объем ответственности которого ограничен какими-то рамками. Роды? Пожалуйста, вон – низенький корпус, вон – крайнее окно, завешенное белой марлей. Там врач-акушер, симпатичный и толстый, с рыженькими усиками и лысоватый. Это его дело. Сани, поворачивайте к окну с марлей! Осложненный перелом – главный врач-хирург. Воспаление легких? В терапевтическое отделение к Павлу Владимировичу.

О, величественная машина большой больницы на налаженном, точно смазанном ходу! Как новый винт по заранее взятой мерке, и я вошел в аппарат и принял детское отделение. И дифтерит и скарлатина поглотили меня, взяли мои дни. Но только дни. Я стал спать по ночам, потому что не слышалось более под моими окнами зловещего ночного стука, который мог поднять меня и увлечь в тьму на опасность и неизбежность. По вечерам я стал читать (про дифтерит и скарлатину, конечно, в первую голову и затем почему-то со странным интересом Фенимора Купера) и оценил вполне и лампу над столом, и седые угольки на подносе самовара, и стынущий чай, и сон, после бессонных полутора лет…

Так я был счастлив в 17-м году зимой, получив перевод в уездный город с глухого вьюжного участка.

Михаил Булгаков был наркоманом

«Спасибо морфию за то, что он сделал меня храбрым. Никакая стрельба мне не страшна. Да и что вообще может испугать человека, который думает только об одном — о чудных, божественных кристаллах». Звучит, как исповедь наркомана, который знает, о чем говорит. Хотя, вообще-то, нет.

Булгаков действительно был морфинистом. В 1917 году юный врач (все рассказы Булгакова из «Записок» основаны на реальных событиях) оперировал больного дифтерией младенца. Пытаясь спасти ребенка, Булгаков разрезал ему горло и через трубку отсасывал дифтеритные пленки. А потом, чтобы обезопаситься, ввел себе противодифтерийную вакцину. Это решение привело к страшным болям и некоторым другим побочным эффектам, и чтобы облегчить боль, будущий писатель принял дозу морфина. Позже употребление морфия стало регулярным. Сам Булгаков в зависимость не верил: дескать, врач не может стать зависимым благодаря своим знаниям — но страсть к наркотику едва не стала фатальной, если бы не жена: она втайне разбавляла дозы морфия, постепенно уменьшая количество вещества, которое употреблял писатель. Уже через год Булгаков от привычки избавился.

Кадр из фильма «Морфий». Courtesy photo

Но, возможно, в определенный момент жизни он к ней вернулся. Несколько лет назад ученые

обнаружили

следы морфия в рукописях «Мастера и Маргариты», над которыми писатель работал в 1936–1940 годах. Впрочем, доподлинно об употреблении наркотиков писателем в этот период времени неизвестно.

Зачем же придумывают байки о писателях? Очевидно, мифы появляются не сразу: должно пройти какое-то количество времени, иногда десятки лет, прежде чем фигура автора обрастет апокрифами. Таким образом, писатели становятся как бы фигурами фольклора: героями, с которыми происходили легендарные события. Кроме того, становясь фигурами культурных мифов, писатели как бы отделяются от своего «земного» образа — а этот зазор кажется нам противоестественным, требующим срочно его чем-нибудь наполнить. Немаловажным фактором становится и антропологический: с поколениями меняется и представление о нормах, и для постсекулярного общества XXI века строгие моральные принципы Толстого и Достоевского могу звучать укором, которому хочется сопротивляться — хотя бы на уровне разрушения легенд.

Как бы то ни было, а до сих пор не изобретено лучшего способа поговорить с писателями прошлого, чем чтение их книг. Благо авторы из нашей подборки оставили вполне достойные образцы.

История морфия

Морфий много веков использовался человечеством как анальгетик и снотворное. Свое название он получил в честь древнегреческого бога сновидений Морфея, младшего брата бога смерти. Как получить морфин, что это такое, знали уже в древнем мире, но в лаборатории его впервые выделили лишь в начале 19 века. Немецкий фармаколог Ф. Сертюнер дал веществу наименование и описал его свойства. Первый очищенный алкалоид получил распространение после изобретения иглы для инъекций и стал широко использоваться при операциях.

Многочисленные войны (американская гражданская, франко-прусская и прочие) распространили опасное вещество и стали причиной появления зависимости у солдат и офицеров. Из-за активного применения препарата для уменьшения болевых ощущений у раненых о морфии стали говорить как о причине «армейской болезни». Изучив ее, в конце 19 века врачи на международной конференции заявили, что появилось новое заболевание — наркомания. Мировое сообщество узнало, что морфин — наркотик, но в контролируемых дозах он еще долго применялся как препарат от бессонницы, болей, невралгий и как средство для лечения алкоголизма

Сегодня в медицине к веществу относятся с гораздо большей осторожностью

Об авторе

Михаил Булгаков родился в Киеве. В 1891 году окончил гимназию, после чего поступил на медицинский факультет. Выбор профессии объяснялся просто: оба брата матери – Николай и Михаил – были практикующими докторами. Один работал в Москве. Другой – в Варшаве. Зарабатывали оба неплохо. Михаилу Булгакову врачебная практика принесла лишь беды.

Несколько лет он проработал доктором в Смоленской губернии. Участь земского врача была тяжела, о чём свидетельствует многие ранние работы писателя, в том числе «Морфий» Булгакова. Краткое содержание рассказа представлено в данном материале.

В 1916 году молодой врач вернулся в Киев. Здесь начал частную практику. Однако вскоре записался добровольцем в офицерские дружины. Начало литературного творчества приходится на начало двадцатых годов. Остальные факты из биографии прозаика освещать не будем. Приступаем к знакомству с кратким содержанием «Морфия» Булгакова – классика русской литературы, произведения которого не принимала цензура, но очень любил Иосиф Сталин.

Как Булгаков бросил морфий?

Пробовал перейти на папиросы с опиумом и сократить дозу, но все тщетно. Существует несколько версий, как писатель на самом деде бросил морфий.

Согласно одной из них, помогла ему жена Татьяна, которая вводила в вену дистиллированную воду, якобы Булгаков это принял и стал отвыкать от наркотиков, но наркологи отвергают эту версию. Согласно другой версии, Татьяна просто уменьшала процент морфия и усилено добавляла дистиллированную воду, что вероятнее. И, конечно, сыграло свою роль творчество. Когда человек живет чем-то, когда есть цель, идеи, вдохновение, тогда все возможно. Даже невозможное.

Булгаков: человек и пароход

Все перечисленные мифы объединяет одно обстоятельство — так или иначе они имеют под собой хотя и зыбкое, но все же реальное основание. Одновре­менно с такими мифами существуют истории, появление которых совершенно не поддается никакому логическому объяснению. Точнее их было бы называть уже даже не мифами, а полноценными мистификациями.

Один из таких невероятно популярных сюжетов называется «Тайное завещание Мастера» (иногда «Неизвестное завещание Булгакова»). Якобы Булгаков заве­щал половину своих гонораров за роман «Мастера и Маргарита» (когда его напечатают) тому, кто первым после публикации романа придет на его могилу и возложит цветы. Журналист Владимир Невельский первым пришел на моги­лу Булгакова и повстречал одиноко стоящую у могилы женщину — вдову писа­теля Елену Сергеевну. Она настойчиво попросила у него адрес и телефон, а спу­стя несколько дней прислала большой денежный перевод. (Никто из поклонни­ков этой истории не задался вопросом, что делала на кладбище Елена Сергеев­на и сколько месяцев ей пришлось стоять неподалеку от могилы, ожидая пер­вого почитателя с цветами.) На полученные таким удивительным образом деньги Владимир Невельский купил катер и назвал его «Михаил Булгаков»  Не путать с теплоходом «Михаил Булгаков», и поныне курсирующим летом по Волге.. Катер, к удовольствию петербургских зевак, ежедневно доставлял журналиста из Лисьего Носа  Лисий Нос — поселок на берегу Финского залива. на работу — редакцию на набережной реки Фонтанки.

Как часто бывает в таких случаях, детали трогательного повествования варьи­руются: годом встречи с Еленой Сергеевной на кладбище называется то 1969-й, то 1968-й (роман печатался в журнале «Москва» в ноябре 1966-го и январе 1967-го); вдова писателя то звонит в Ленинград по телефону, чтобы рассказать Невельскому о завещании, то присылает письмо; часто в истории фигурируют три белые хризантемы и даже букетик мимозы из романа.

Как и положено легенде, часть ее посвящена обстоятельному рассказу о том, как было утрачено главное сокровище и почему не сохранились доказатель­ства. Катер Булгакова якобы со временем износился — «обветшалый корпус» сожгли мальчишки, а бережно сохраненный журналистом фрагмент борта с буквами в итоге потерялся. В архиве Елены Сергеевны не сохранилась по­сланная ей фотография легендарного катера, как, впрочем, не найдены и следы переписки героев этой истории. Стоит ли говорить, что сама вдова Булгакова нигде и никогда не упоминала этот мелодраматический сюжет.

Совсем недавно дочь уже покойного Владимира Невельского рассказала, что это действительно была мистификация — всю историю от начала и до конца придумали и пустили в народ ее отец с приятелем. Тем не менее легенда пере­жила своих создателей и до сих пор согревает сердца многих поклонников Михаила Булгакова. 

С этой книгой читают

Повесть о настоящем человекеПолевой Борис Николаевич

Перед вами книга из серии «Классика в школе», в которой собраны все произведения, изучаемые в начальной, средней школе и старших классах. Не тратьте время на поиски…

4.6
 (26)

Темные аллеи Бунин Иван Алексеевич

Иван Алексеевич Бунин – один из крупнейших мастеров новеллы в современной русской литературе и выдающийся поэт. В 1933 году стал первым русским лауреатом Нобелевской…

4.2
 (50)

ОбломовГончаров Иван Александрович

«Обломов» Гончарова. «Золотая классика» русской литературы. Оригинальная, неоднозначная книга, которую считают и эталоном критического реализма, и романом откровенно…

4
 (138)

Сага о ФорсайтахДжон Голсуорси

В ноябре 1932 года Джон Голсуори стал лауреатом Нобелевской премии по литературе «за высокое искусство повествования», вершиной которого является «Сага о…

4.5
 (1)

Фотография, на которой меня нетАстафьев Виктор Петрович

Рассказ опубликован в сборнике «Далекая и близкая сказка».Книга классика отечественной литературы адресована подрастающему поколению. В сборник вошли рассказы для детей…

3.73
 (3)

Преступление и наказание Достоевский Федор Михайлович

«Преступление и наказание» – гениальный роман, главные темы которого: преступление и наказание, жертвенность и любовь, свобода и гордость человека – обрамлены почти…

4.3
 (330)

Путешествие из Петербурга в МосквуРадищев Александр Николаевич

Александр Радищев – русский литератор-революционер, по выражению Екатерины II, «бунтовщик хуже Пугачева», – писатель глубокий и смелый. За книгу «Путешествие из…

3.27
 (10)

Мосты округа МэдисонРоберт Джеймс Уоллер

Эта книга — литературный феномен Америки, который находился в списке бестселлеров крупнейших газет страны более 90 недель, по праву стал безоговорочным победителем премии…

4.2
 (28)

Черт в склянке

Вскоре Поляков начал замечать, что иллюзия блаженства, которую создает морфий, слишком уж зыбкая. Состояние спокойствия быстро сменяется ужасом, страхом, тьмой. Доктор понимает, что морфий — это не что иное, как «дьявол в склянке». В эти минуты приходит осознание: вернуться к прежней жизни уже не удастся.

Однако после очередного впрыскивания Поляков снова делает в своей тетради оптимистичные записи. Морфинизм отнюдь не мешает врачебной практике. Доктор уверен, что его зависимость не принесет вреда пациентам. Правда, вскоре придется ехать в уезд за препаратом, и в разговоре с заведующим склада пережить несколько неприятных минут. Полякову всё чаще кажется, что окружающие догадываются о его пороке.

Проходит несколько месяцев. Молодой доктор уже не хочет ничего. Он ни о чём не может думать, кроме морфия. О его зависимости знает лишь фельдшер – женщина добрая, отзывчивая. Она корит себя за то, что тогда, в ту злополучную ночь, приготовила впервые Полякову раствор. Прототипом этого персонажа является первая жена писателя — Татьяна Лаппа.

Поляков предпринял несколько попыток избавиться от недуга. Он наивно полагал, что отказаться от морфия ему удастся путем постепенного сокращения дозы. Как уже известно из начала произведения, избавиться от зависимости ему не удалось.

Михаил Булгаков: Записки юного врача

3…

Надвигался вечер, и я осваивался.

«Я ни в чем не виноват, – думал я упорно и мучительно, – у меня есть дом, я имею пятнадцать пятерок. Я же предупреждал еще в том большом городе, что хочу идти вторым врачом. Нет. Они улыбались и говорили: „освоитесь“. Вот тебе и освоитесь. А если грыжу привезут? Объясните, как я с ней освоюсь? И в особенности, каково будет себя чувствовать больной с грыжей у меня под руками? Освоится он на том свете (тут у меня холод по позвоночнику)…

А гнойный аппендицит? Га! А дифтерийный круп у деревенских ребят? Когда трахеотомия показала? Да и без трахеотомии будет мне не очень хорошо… А… а… роды! Роды-то забыл! Неправильные положения. Что ж я буду делать? А? Какой я легкомысленный человек! Нужно было отказаться от этого участка. Нужно было. Достали бы себе какого-нибудь Леопольда».

В тоске и сумерках я прошелся по кабинету. Когда поравнялся с лампой, уважал, как в безграничной тьме полей мелькнул мой бледный лик рядом с огоньками лампы в окне.

«Я похож на Лжедмитрия», – вдруг глупо подумал я и опять уселся за стол.

Часа два в одиночестве я мучил себя и домучил до тех пор, что уж больше мои нервы не выдерживали созданных мною страхов. Тут я начал успокаиваться и даже создавать некоторые планы.

Так-с… Прием, они говорят, сейчас ничтожный. В деревнях мнут лен, бездорожье… «Тут тебе грыжу и привезут, – бухнул суровый голос в мозгу, – потому что по бездорожью человек с насморком (нетрудная болезнь) не поедет, а грыжу притащат, будь покоен, дорогой коллега доктор».

Голос был неглуп, не правда ли? Я вздрогнул.

«Молчи, – сказал я голосу, – не обязательно грыжа. Что за неврастения? Взялся за гуж, не говори, что не дюж».

«Назвался груздем, полезай в кузов», – ехидно отозвался голос.

Так-с… со справочником я расставаться не буду… Если что выписать, можно, пока руки моешь, обдумать. Справочник будет раскрытым лежать прямо на книге для записей больных. Буду выписывать полезные, но нетрудные рецепты. Ну, например, natrii salicilici 0,5 по одному порошку три раза в день…

«Соду можно выписать!» – явно издеваясь, отозвался мой внутренний собеседник.

При чем тут сода? Я и ипекакуанку выпишу инфузум… на 180. Или на двести. Позвольте.

И тут же, хотя никто не требовал от меня в одиночестве у лампы ипекакуанки, я малодушно перелистал рецептурный справочник, проверил ипекакуанку, а попутно прочитал машинально и о том, что существует на свете какой-то «инсипин» он не кто иной, как «сульфат эфира хининдигликолевой кислоты»… Оказывается, вкуса хинина не имеет! Но зачем он? И как его выписать? Он что – порошок? Черт его возьми!

«Инсипин инсипином, а как же все-таки с грыжей будет?» – упорно приставал страх в вале голоса.

«В ванну посажу, – остервенело защищался я, – в ванну. И попробую вправить»

«Ущемленная, мой ангел! Какие тут, к черту, ванны! Ущемленная, – демонским голосом пел страх. – Резать надо»

Тут я сдался и чуть не заллакал. И моление тьме за окном послал: все, что угодно, только не ущемленную грыжу.

А усталость напевала:

«Ложись ты спать, злосчастный эскулап. Выспишься, а утром будет видно. Успокойся, юный неврастеник. Гляди – тьма за окнами покойна, спят стынущие поля, нет никакой грыжи. А утром будет видно. Освоишься… спи… Брось атлас… Все равно ни пса сейчас не разберешь. Грыжевое кольцо…»

Как он влетел, я даже не сообразил. Помнится, болт на двери загремел, Аксинья что-то пискнула. Да еще за окнами проскрипела телега.

Он без шапки, в расстегнутом полушубке, со свалявшейся бородкой, с безумными глазами.

Он перекрестился, и повалился на колени, и бухнул лбом в пол. Это мне.

«Я пропал», – тоскливо подумал я.

– Что вы, что вы, что вы! – забормотал я и потянул за серый рукав.

Лицо его перекосило, и он, захлебываясь, стал бормотать в ответ прыгающие слова: – Господин доктор… господин… единственная, единственн… единственная! – выкрикнул он вдруг по-юношески звонко, так что дрогнул ламповый абажур. – Ах ты, господи… Ах… – Он в тоске заломил руки и опять забухал лбом в половицы, как будто хотел разбить его. – За что? За что наказанье?.. Чем прогневали?

– Что? Что случилось?! – выкрикнул я, чувствуя, что у меня холодеет лицо.

Он вскочил на ноги, метнулся и прошептал так:

– Господин доктор… что хотите… денег дам… денег берите, какие хотите. Какие хотите. Продукты будем доставлять… только чтоб не померла. Только чтоб не померла. Калекой останется – пущай. Пущай – кричал он в потолок. Хватит прокормить, хватит.

3… Читать дальше







Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *